Сергей Есенин был, пожалуй, единственным славянским поэтом России. Никакого скандинавского западнического вектора, никакой мировой культуры.

Михаил Шолохов лежит далеко от Храма. Дальше всех. У самой ограды, рядом с той советской, бедняцкой, мужичьей, совсем не казачьей жизнью, которую он помогал утвердить после того, как дописал последнюю строчку «Тихого Дона» и писать стало не о чем и незачем.

Восточный маршрут пресловутого Макара загадочен и малопривлекателен. И телята, и Макар, видимо, пришли к консенсусу насчет того, что в направлении Колымы лучше не ходить. И не ездить. (Воркута–Ленинград — это еще понятно, а вот Ленинград–Воркута…)

Эдуард Багрицкий рисковал не попасть в Храм, а оказаться в нашем "садике отверженных" в пределах церковной ограды. Он слишком уж влип (если не сказать, вмазался) в Революцию то есть в мясорубку, в Бойню, в Смуту) и в Гражданскую войну.

Не один Александр Грин грезил о море; в Храме русской литературы на вечном приколе, зацепив якорь за алтарь, белеют по крайней мере ва одиноких паруса: Александр Грин и Борис Лавренев (собственно, Сергеев, но, разобравшись в писательском хозяйстве, он обнаружил, что Сергеев-Ценский уже есть, и стал Лавреневым).