Алексей Иванов. Про вампиров и писателей

Свою писательскую резиденцию в хрущевке-пятиэтажке, что в пятнадцати километрах от Перми, в городе Закамске, Иванов покидает крайне редко и только по производственной необходимости. Поэтому, чтобы услышать живое слово классика, московские писатели и журналисты приезжают к нему сами. Я, как и некоторые, оказалась здесь впервые.

В центре города стоит бронзовый медведь в натуральную величину. «Медведь с Библией на спине — герб Перми, — объясняет писатель, — как символ обуздания и религиозного просвещения дикого зверя. А вот почему „Единая Россия“ выбрала своим символом медведя, я не понимаю. Лучше бы они кирзовый сапог на флаге нарисовали».

Если Урал — хребет России, то Москва — сердце? Мозг? Опухоль? Что?

— Об этом любит рассуждать Задорнов... Я мог бы сказать, что Москва даже не лицо России, а макияж, но как-то не хочется подыскивать орган для определения Москвы. Любое сведение к одномерному образу неправильно. Россия держится не только Уралом, и Москва занимается не только тем, что пожирает российские ресурсы.

Да, и ваш фильм «Хребет России», который финансировал Анатолий Чубайс, — счастливый тому пример. Расскажите, как вы с ним познакомились?

— Этот проект я придумал еще в 2006 году. Задумал и задумал, и даже не знал, с какой стороны к нему приступить, а в 2007-м, в самом начале года, у меня дома раздался телефонный звонок. Мне позвонил Анатолий Борисович Чубайс, и я ему вкратце рассказал о своей идее.

Он вам как кто звонил: как гендиректор Корпорации нанотехнологий, экс-председатель РАО ЕЭС или как читатель?

— Позвонил как читатель, которому понравились «Золото бунта» и «Сердце Пармы». Спросил, чем может помочь, и я рассказал о проекте. Он обещал подумать и через некоторое время перезвонил, сказал, что обсудил мою идею в РАО ЕС и оно согласно оказать финансовую поддержку.

И тут вы выкатили Анатолию Борисовичу большой счет и решили дальше тоже не мелочиться и пригласить ведущим Леонида Парфенова?

— Примерно так все и было. (Смеется.) Сначала мы создали продюсерский центр «Июль», объехали Урал и подобрали места для съемок, потом сделали пилотный фильм и уж после этого вышли на студию «Намедни» и Леонида Парфенова. В 2008 году мы начали снимать: было восемь экспедиций, тысяч двадцать километров мы накрутили от Перми до Тобольска и от Северного Урала до границ Казахстана. Параллельно я делал книгу «Хребет России», которая выходит вместе с фильмом. Проект получился самым дорогим в истории отечественного телевидения.

Сколько он стоил?

— Больше двух миллионов долларов. К РАО ЕС потом присоединились другие спонсоры.

Перми этих денег хватило бы, наверное, года на четыре, а вам лично — на всю жизнь. Зачем вам фильм про Урал?

— Просто это то, что ты знаешь, что тебе нравится делать, то, что в итоге дает какие-то плоды. Это способ жить интересно. Мой любимый формат — что-то вроде National Geographic. Потому мне странно, что нашим телевидением богатая и разнообразная Россия изображается как скучное и безликое пространство. Вот и хочется показать, что на самом деле это не так.

Вы заставили Леонида Парфенова полюбить Урал?

— Я не думаю, что Урал произвел на него большое впечатление, потому что Леонид видел все на свете. Он, конечно, оценил Урал как профессионал — видеоряд, картинку... Но чтобы полюбить — очень сомневаюсь. Урал не самое душевное место на земном шаре.

Может, сами куда-нибудь выберетесь наконец. А то уже Лев Данилкин вас в затворники в последнем интервью записал.

— Ага, начинается... Он что, мой конвоир, что ли, знать, куда я катаюсь? С моей подачи снят огромный фильм-путешествие, и я же затворник. Отлично! Все эти бредни — по двум причинам. Во-первых, я не был за рубежом. Ну и что? Пушкин тоже там не был. Мне некогда. Будет дело — поеду, а для удовольствия мне не интересно. А во-вторых, мне тяжела публичность. Я отказываюсь сидеть на автограф-сессии в книжном магазине — и у прессы сразу вопли: «Затво-орник!» Я люблю Урал, по нему и разъезжаю. Почему-то считается, что из Москвы в Париж — это путешествие, а из Перми в Оренбург — нет, хотя расстояние-то одинаковое. Причина не в Париже и Оренбурге, а в Москве и Перми. Москва как точка отсчета — это да, это правильно, а других точек отсчета вообще на фиг нет.

Но у вас даже нет своего блога в ЖЖ. Не хотите ни с кем общаться?

— У меня есть свой сайт, я там активно околачиваюсь, зачем мне ЖЖ? Мне, кстати, вообще не нравится интернет-культура. Культура — это всегда система иерархий, а в интернете их нет. Мнение академика и мнение троечника-девятиклассника доступны одинаково, то есть равнозначимы. Это — капут культуре. Иерархии есть даже в желтой прессе, где редакция работает фильтром. А интернет нефильтрованный. Нефильтрованный продукт лучше не употреблять.

Наверное, так вам проще сохранить себя в нечеловеческих условиях постиндустриализма?

— А какие у меня проблемы? Меня записали в лагерь краеведов-ретроградов, я сижу в нем и не дергаюсь.

В нашем журнале я прочитала, что, оказывается, некоторые олигархи всю жизнь мечтали не заработать миллион, а написать книгу. Как вы думаете, нужно их бить по рукам, как учил Чехов: можешь не писать — не пиши, не пиши! Или вам было бы интересно прочитать, что они напишут?

— Конечно. Интересно даже не то, что они напишут, а как они напишут. Ведь в тексте ничего не скроешь. Если умеешь читать текст, а писатель должен уметь, то автор как на ладони — со всеми его ценностями, комплексами, культурной базой. Всегда любопытно, как устроен другой человек, тем более значительный.

С кем из исторических личностей вам хотелось бы поговорить?

— Из личностей давней истории — ни с кем, потому что их реалии ушли. А вот из фигур современности — со многими. Скажем, интересно было бы поговорить с Чичваркиным — вправду ли он такой фрик? А с Березовским — почему-то нет. Как-то он равен своему времени, а вне времени я его не вижу. Вот Анатолий Борисович Чубайс не исчерпывается ситуацией, он гораздо больше. Березовский — давно ответ, а Чубайс — всегда вопрос. Человек уникальной силы духа, ясности мышления и ценностей, которые актуальны при любой эпохе.

Мог бы он стать президентом?

— Не думаю, потому что народу не нужна свобода. В принципе такие люди и должны быть президентами. Но получается как с Солженицыным... Солженицын одолел Советский Союз, Нобелевскую премию получил, а по-настоящему-то победы нет. Того народа, к которому он стремился, в природе не существует. Вот и Чубайс сделал новую Россию для народа, который пока не родился. Сознавать такие вещи очень горько.

Вы говорили, что характер людей зависит от ландшафта той местности, где они проживают. Вот эта черта, когда «народ безмолвствует», она только для ландшафта России подходит?

— Ландшафт формирует определенный способ хозяйствования — наиболее эффективный, а он уже формирует личность. Мне кажется, что, например, для жителей Поморья вопрос о свободе не стоит. Их никто никогда не может к чему-то принудить. Уплыли на своем корабле — и все, ищи-свищи. Поэтому и в Сибири не было крепостного права. Некуда оттуда ссылать людей. Так что для них свобода не главное, главное — предприимчивость. Это, конечно, хорошо, но тем не менее свобода — не ценность. И на Урале точно так же. Урал был компактным собранием промышленных городков посреди аграрной страны. Куда отсюда бежать рабочему, если он не умеет и не хочет пахать? Вот так на Урале ценностью стала работа, а не свобода. Но пока свобода не станет важнее всего, как в Европе, по-европейски мы жить не будем.

В первом «Иване Грозном», который любил Сталин, царя играл Черкасов — это был жестокий самодержец со стальным стержнем. Ваш Грозный — жестокий, хитрый, обманщик и при этом какой-то юродивый. Скажите, вы специально сделали его таким?

— Мой Грозный — в книжке «Летоисчисление от Иоанна». Это великий человек, человек высокообразованный — и абсолютно неморальный. Человек глубоко верующий — но не понимающий сути веры. Он верует ложно, а возможности у него гигантские, вот и получается тот кошмар, который он устроил в виде опричнины. Но то, что вы видели на экране, — это Грозный Павла Семеновича и Петра Николаевича. Надо делать скидку на то, что Черкасов — великий артист, а Мамонов — человек, который привык кривляться.

Фильм получился кровавый, как и история того времени. Почему царствование самых великих правителей — Грозного, Петра Первого, Сталина — сопровождалось самым кровавым режимом?

— Потому что перед государями стояли грандиозные исторические задачи, но государи не могли изыскать ресурсы для решения этих задач. Находился только один ресурс — человеческие жизни.

А без крови в России никак нельзя?

— Сталину в таком случае пришлось бы отказаться от социального устройства общества — социализма и идеологии — коммунизма. Петру пришлось бы отказаться от крепостного права, Ивану Грозному — от веры, которая утверждала, что наступает конец света. Но государи не могли пойти на такие идейные жертвы. В обществе, где нет свободы, экономичнее всего решать проблемы за счет человеческих жертв. Например, Потемкин очень просто все объяснял Екатерине: если хочешь победы — не надо жалеть солдат. Разве трудно сделать солдата? Нужны мужик, баба и ночка потемней. Несвободное общество делает людей ресурсом. Кто сочувствует поленьям в печке?

Почему у нас так боготворят царя-батюшку? Вот и царя уже нет, а привычка осталась.

— Об этом я как раз и рассуждал в «Летоисчислении». В истории Грозного я все обострил через ересь о скором конце света. У нас же всегда скоро конец света, всегда какие-то враги нам угрожают. А для такого апокалиптического сознания не нужна свобода — нужно спасение. В несвободном обществе царя не выбирают, он считается помазанником Божьим. Общество наделяет власть сакральными функциями, а власть заливает страну кровью, когда случаются кризисы.

Вы верите, что в ближайшее время свобода появится?

— Не особенно. Мне кажется, что, по большому счету, нацию нынешнее положение устраивает. Ну Плющенко еще бы серебряную медаль на золотую поменял, а так все нормально. Я думаю, что и выборы-то наши, где голосуют единогласно, не сильно сфальсифицированы. Подавляющее большинство действительно «за». Несвободному человеку легче выпросить чего-нибудь у царя, чем заработать денег и купить самому.

Что или кто ограничивает вашу личную свободу?

— Мою личную свободу ограничивает мораль, провалиться бы ей. Но ведь важна не только личная свобода. Хочется чего-нибудь делать. А вот в выборе дела свободы уже нет. Ну не дают делать — и хоть тресни. Можно, конечно, укатить на Гоа, но мне скучно тихо разлагаться в тропиках.

Вы много читаете?

— Вообще много, но худлит мало. Некогда.

Вы с кем-то соревнуетесь из писателей?

— В этом нет смысла. Хотя есть люди, талантам или возможностям которых я, конечно, завидую.

Нет, ну все-таки! Вот вы читаете книгу, но не свою, а чужую, и вдруг вас словно молния прошибает, и вы думаете: «Ай да сукин сын!» Бывает такое?

— Давненько уж, но бывало... Например, с «Орфографией» Быкова. Как блистательно он провел мысль, что культура — это иерархии, законы. И в обществе, и в истории, и в орфографии. Упрощенно говоря, отменяя правописание, отменяешь Божьи заповеди.

Недавно снова взялись за реформирование великого и могучего, решили облегчить правописание. Что дальше с языком будет?

— Это решает сам язык, а не Заксобрание. А если власть лезет туда, где ей не место, например в словари, то ситуация не языковая, а культурная.

Когда например, Горбачев говорил «мЫшление», все над этим смеялись и никто не пытался переиздавать академический словарь с переставленным ударением. Почему сейчас это происходит?

— Потому что во времена Горбачева культура была индустриальная, а сейчас стала постиндустриальная. Во времена Горбачева наше общество только ложилось на операцию по смене пола, а сейчас уже наркоз отходит, и пол мы сменили. Говоря по Марксу, в индустриальном обществе базис определяет надстройку, в постиндустриальном — наоборот. Вот хочется полуграмотной надстройке, чтобы «мышлéние» стало «мЫшлением», и она лезет в словари, меняет базис.

Дмитрий Быков учит детей русскому языку и литературе в частной школе. Вы раньше тоже преподавали, историю мировой культуры. Не хотите вернуться в школу сеять разумное, доброе, вечное?

— Ой, знаете, в какую-нибудь столичную школу в пределах Садового кольца я бы, может, и пошел, а вот на промышленную пермскую окраину как-то больше не тянет. Я там уже наработался по самое не хочу.

Скажите честно: романы с ученицами у вас были?

— Конечно, нет. Зачем же вместо летних каникул на нары?

От чего зависят продажи книг? От рекламы, выступлений по телевидению, литературных премий?

— По теории должны зависеть от премий, но не зависят. Например, книги, которые получили большие значимые премии, могут издаваться тиражом в десять-тридцать тысяч экземпляров. Они не становятся бестселлерами, несмотря на то что увенчаны лаврами. Такая вот парадоксальная ситуация на книжном рынке России. Почему так происходит — маркетологи объяснить не могут. Я даже по себе сужу. Вот у меня довольно большие тиражи, а я не знаю, почему. Премий я не получал, в телевизоре еще не засветился, почему книги хорошо продаются — не понимаю. Это даже в издательстве «Азбука» не могут растолковать.

Издаетесь ли вы за границей? Кто из наших сегодняшних писателей вышел на мировой уровень?

— Акунин вышел на мировой уровень, у него только в США два собрания сочинений по два десятка томов каждое. Он очень хорошо продается. И Пелевин, и Прилепин, и Улицкая — с ними все нормально. Но в целом... Во-первых, наши агенты плохо работают: продают авторов оптом, пакетами, а для того, чтобы русская книга за рубежом стала бестселлером, нужно индивидуальное продвижение. Во-вторых, зарубежный рынок и без нас занят, ниш не так уж много. В-третьих, в культурном смысле Россия, во всяком случае столица, очень провинциальна, и то, что модно и значимо у нас, является подражанием европейскому. А зачем Европе переводить что-то, что является ее подражанием? Ей нужна самобытность, что-то оригинальное, индивидуальное, эксклюзивное. Но в России на такое издатели не клюют. Ну и публика, естественно. А для переводов агенты смотрят топ-листы, в которые попадают вещи для Европы вторичные. Чем Минаев принципиально отличается от Уэльбека? Он и не будет русским бестселлером в Европе. И Робски не будет, когда в Европе двадцать своих Робски.

Чем объясняется тот факт, что самые заметные наши писатели перестали писать романы? Быков ушел в ЖЗЛ, Прилепин сказал, что писать не будет, и вы после последней книги «Блуда и МУДО» сказали, что ставите точку.

— Видимо, это какой-то ответ на тренды современности. После «Блуды и МУДО» я ничего нового в окружающей действительности не увидел, а повторять сказанное мне не интересно, и я пошел в прошлое, в глубину.

А я думала, обиделись на критику...

— Не в том дело. Достает не ругань критиков, а то, что их разборы — мимо кассы. Не только в ситуации со мной, со всеми. Взять мою «Блуду и МУДО». Сколько помоев на меня вылили за порнографию!.. Но мало кто увидел главное. Есть правило о взаимоисключающих аффектах. Общеизвестно, что смех аннулирует секс. Невозможно заниматься сексом, хохоча. «Блуда» — саркастическое произведение, там присутствует смех с издевкой, значит, там не секс, а гендер. В «Блуде» я разобрал нынешнюю общественную ситуацию с гендерной точки зрения. Получается, что жизнь предъявляет к России мужские вызовы, а Россия отвечает по-женски. Почему мы воевали с Грузией? Потому что наш президент поссорился с их президентом, будто две бабы поссорились на кухне. Но это же не повод воевать двум державам.

А помните эти знаменитые кадры, когда под песню «Любэ» «Давай за них, давай за нас» открываются ворота Спасской башни — и выходят Путин с Медведевым. На кого они похожи, когда под эту песню идут по Красной площади? Леонид Парфенов сказал очень ехидно: на Дольче и Габбана. Не должны руководители государства выглядеть как кутюрье.

Неправильное поведение идет от неправильно выбранного гендера. Ситуация в том, что мужской гендер — это гендер индустриальный, где главный принцип в обществе — «я плачу и за это получаю удовольствие». А женский гендер — постиндустриальный: «я получаю удовольствие, и за это мне платят». Поэтому в постиндустриальном обществе, об этом еще Бодрийяр говорил, становятся значимыми не продукты, а симулякры — имитации. Именно в постиндустриальном обществе, где гендер размыт, где торжествуют гламур и метросексуальность, главным героем становится вампир. Какого героя можно сегодня считать образцом гламура? Дракулу. С одной стороны, непонятно, мужчина это или женщина. Внешне это мужчина, а по поведению — чем вампир занимается?

Сосет кровь.

— А сосать — это, извините, чисто женский тип поведения. Дмитрий Муратов сказал мне еще одну очень важную вещь: вампиры совершают зло, но это зло выглядит как поступок. То есть поступок — это мужское деяние, но деяния вампира — это ложный поступок, имитация, потому что зло — не поступок. Вампиры — очень подходящая фигура для описания конфликта модерна и постмодерна, индустриального и постиндустриального. Как поступил, например, режиссер Бекмамбетов? Он в «Дневных дозорах» вывел элиту общества в виде вампиров: Никаса Сафронова, Артемия Троицкого, Жанну Фриске. Конечно, это было по приколу, но тем не менее прикол получился исключительно злой и исключительно многозначный. Тусовка играет вампиров, то есть самих себя — элиту, которая на мужские вызовы отвечают по женскому гендеру. Бекмамбетов взорвал ситуацию не спецэффектами, как принято считать, а именно тем, что представил Москву девяностых как Москву вампирскую. Постиндустриальную по-российски. Кино тридцатых явило обществу фальшивых кубанских казаков, кино шестидесятых — «физиков» и «лириков», а нынешнее кино — вампиров. С Бекмамбетовым согласен и Пелевин, вспомните «Ампир В».

Эти вампиры идут еще от непереваренного прошлого. Непонятное время, отсутствие героев.

— Да все понятно. Есть же культурные технологии, которые все это объясняют. В принципе любые подобные фильмы — ужасы, катастрофы, хорроры — это же отражение массовых фобий, которые распространены в обществе. «Терминатор» — боязнь машин, которая естественна для человека, «Чужие» — боязнь другого человека, из которого может вылезти чудовище, и так далее. Это очень талантливые и значимые продукты, они тоньше и точнее отражают действительность, хотя принадлежат к низким жанрам, к развлекухе. Поэтому не надо к низким жанрам относиться снисходительно. О нашем времени будут судить не по Ларсу фон Триеру, а по Бекмамбетову.

Выходит, высокая культура никому не нужна?

— Да я же не про это. Я про то, что масскульт, повседневность — это очень интересный материал для анализа. И в этом смысле нет разницы между столицей и провинцией, все одинаково показательно. Вот, возьмем, к примеру, уральские пушки — главное оружие XVIII–XIX веков. Уральские заводы строили инженеры-артиллеристы. Пушками заводы отчитывались перед Военной коллегией. Все памятники на Урале украшали пушками, пушка всегда стояла у заводских ворот, выстрелами из пушек отмечали важные события. Если вспомните «Угрюм-реку», то каждый намытый пуд золота отмечали выстрелом из пушки. Почему не ударом в колокол? Потому что пушка — сакральная вещь. На Мотовилихинском заводе в Перми были изготовлены две гигантские царь-пушки. Одна там до сих пор стоит. А вторую повезли в Петербург, в Кронштадт, но под санями проломился лед, и пушка утонула в болоте. История уральских пушек закончилась тем, что царь-пушка ушла под землю. Но там, под землей, чтобы выбраться обратно, пушка обзавелась колесиками — и вылезла на свет. А пушка с колесиками — это танк. Танки-памятники — это продолжение памятников-пушек. На Урале везде стоят танки-памятники, даже в сельских городишках, где никакой промышленности не было. Спрашивается — почему? Конечно, потому что танков навалом, и это самый простой способ поставить памятник. Но в Екатеринбурге танк каменный, в Челябинске — бронзовый, а в Кунгуре есть легенда, что местный танк выкопали из земли. Значит, танк — пушка второго пришествия. А зачем Уралу столько танков и пушек?

Чтобы маршал Жуков, начальник Уральского военного округа, в нужный момент мог пойти на Москву на Сталина.

— Идея забавная, но это бред. Каменные, бронзовые и подземные танки означают, что танк — эдакое священное животное. А если танк — главное оружие государства — вещь священная, то и государство тоже священно, значит, в нем нет свободы граждан. Священное государство создано Богом для его Божьих целей, и люди в нем только ресурс, а обычное государство создается людьми, чтобы удобнее было жить. Анализировать такие вещи — хоть вампиров в «Дозорах», хоть танки на Урале — очень увлекательно.

Вас угнетают мысли о будущем России?

— Мне кажется, пока у России нет никакого будущего. Россия сама делает такой выбор. Если человек бухает и курит в постели, вряд ли он проживет долгую и счастливую жизнь. В данном случае правы те, кто говорит о социальном дарвинизме. Население сокращается в первую очередь за счет тех, кто действительно не хочет жить: кто бухает, кто наркоманит, кто идет в криминал. Как Остап Бендер говорил: людям не нужны деньги, они мне сами их отдают, я их не отнимаю. Вот эти люди не хотят жить. За счет этих людей Россия сокращается. Но исчезает ли Россия? Ведь «сокращается» и «исчезает» — разные вещи. Исчезает Россия не как сообщество людей, а как социокультурный феномен.

Какую страну получат в наследство наши дети?

— Понимаете, не надо отождествлять гибель нации или государства с физической гибелью людей. В принципе люди не погибнут, они просто перестанут быть русскими, перестанут принадлежать этой культуре. Дети выживут, только России у них не будет.

У вас, наверное, есть свой ответ на вопрос «Как нам обустроить Россию?».

— Ой, любимая тема ВПЗР — Великих Писателей Земли Русской. Мне кажется, для обустройства в первую очередь нужна децентрализация. И экономическая, и политическая, и культурная. Если ее провести, то станет понятнее, чего у нас делается не так. А пока мы только перевешиваем друг на друга решение проблем. Провинция — на столицу, говорит: «А, в Москве все разворовали», а Москва — на провинцию, что она ни хрена не работает. Так же нельзя.

Мы называемся Российской Федерацией, а по сути — метрополия и колония. Надо возвращаться к статусу федерации. Очень многие беды России, на мой взгляд, как раз из-за того, что Россия чересчур централизованная. Децентрализуй страну — и даже пробки в Москве убавятся. Какую крупную компанию ни возьми, головной офис — в Москве. Почему? Я уже приводил пример с «ЛУКойлом». Что обозначает аббревиатура ЛУК? Лангепас, Урай, Когалым. Три города в Югре. Почему головной офис в Москве? Пока государство устроено так, продолжается противостояние провинции и столицы. Конечно, Вашингтон — столица США, но нельзя сказать, что Бостон более убитый город. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Нью-Йорк — нормальные, равнозначные культурные центры. Или взять Древнюю Русь. Что, Владимирское княжество было более убогое, чем Московское? Нет. Мне кажется, федеративная организация более разумна, чем централизация. Централизованное государство слишком уж напоминает империю. А империя слишком уж напоминает деспотию, в России во всяком случае.

Можно сказать, что, оставаясь в Перми, вы как бы занимаетесь децентрализацией культурной России?

— (Смеется.) Можно и так сказать. Как могу, так и действую. Захар Прилепин воевал на чеченской войне и был нацболом — у него такая гражданская позиция. А у меня гражданская позиция — жить в Перми. В каком-то смысле, что жить в Перми, что стрелять в Чечне — одинаково опасно.